24 февраля: Началось

   24 февраля мне надо было заступать в ночную смену, а у меня испортилось самочувствие, я почувствовал недомогание. Но днем в наш рабочий телеграмм-чат скинули информацию о том, что на вечер будет общая тревога – и сбор обязательный. У меня появилось то ли какое-то предчувствие, то ли какое внутреннее сопротивление, я так не хотел идти на эту тревогу - сил нет. К вечеру у меня поднялась температура.

И я решил поехать на Черемушки в нашу больницу МВД, чтоб взять больничный, чтоб не идти на эту тревогу. Позвонил командиру, сказал, что приболел. Тот сказал: смотри сам, конечно, но лучше прийти. Я ответил, что его услышал, но не приду заражать людей. Съездил в больницу. К моему удивлению, температуры у меня уже не было, улетучилась. Но направление на утренний прием у терапевта мне все-таки написали. Со спокойной совестью я вернулся домой. Но была мысль: неужели опять «корона»?..

   Лег спать. Нехорошее предчувствие не покидало. Не хочу сказать, чтоб прямо предвидел, что начнется широкомасштабная война, но то сердцебиение учащалось, то какая-то тревога появлялась. Одним словом, чувствовал себя не в своей тарелке. Спал на удивление долго и крепко. Так крепко, что даже не услышал ни звонков, ни уведомлений в телеграмме, что НАЧАЛОСЬ. С утра не мог поверить в происходящее: читал о бомбардировке украинских городов и прочее. Увидел, что общий сбор на работе для всех, независимо от выходных, больничных и отпусков. Увидел, что проспал и могу опоздать. Стал судорожно одеваться. Уже не помню, на чем доехал на работу, по-моему, на такси. Забегаю на базу и вижу суматоху, близкую к панике, множество народа. Ищу своих. Нашел. Они были тут с вечера. Постепенно приходит осознание того, что это ВОЙНА. Заступаю на дежурство. Нас информируют, что работать будем сутки через сутки. Многие не вышли на работу. Из-за этого из четырех рот формируют две сводные, которые будут менять друг друга.

   Начинаются разговоры о том, что вроде бы будут централизованно вывозить семьи полицейских. Кто может - на своих авто, у кого нет - на автобусах. Но как раз в январе у меня поломалась машина и уже больше месяца была в ремонте. Тут я понимаю, что не смогу вывезти свою семью из Мариуполя. Надеяться на автобусы смысла нет: понимаю, что даже если они и будут - в них поедут аппарат и приближенные. Эта мысль меня просто съедала изнутри. Я стал искать варианты, но, как и всегда случается, все отказывали вывозить мою семью.

   Позвонил жене (она была на работе, водитель трамвая), сказал: срочно заезжать в депо, собирать вещи и выезжать из города. Она наотрез отказалась не просто уехать, а даже загнать вагон в депо, потому что ее накажут. Сказала, что поедет только со мной и детьми…
На 25 февраля назначили эвакуацию для семей полицейских. Я собрал семью, вещи и мы поехали на работу. Но автобус не приехал. Руководство внесло какую-то путаницу. Мы поехали назад домой. А командиры и некоторые из патрульных не вернулись домой после этого сбора, а поехали этим же вечером на Львов. Об этом я узнал позже.

Первые дни войны

   Наступили рабочие будни. На удивление первые дни войны город еще по инерции жил как в мирное время. И даже когда были первые прилеты на Восточном, все равно думалось, что точно отобьемся. Но оптимистичные мысли таяли с каждым днем, с каждым прилетом. В первых числах марта началось мародерство. Сначала разовые явления, а потом массовые.

   Тогда еще были вызовы по 102. И мы поехали на ТРЦ «Метро». Люди тащили все, что можно: тачками, коробками, машинами. Приехал комбат и несколько экипажей на поддержку. Они стали стрелять в воздух, началась паника, люди стали бросать продукты и уезжать. Некоторые были уже пьяные, у них забирали машины для ТРО, ВСУ и наших целей.

   Запомнился такой случай. Это был или первый день войны или один из первых. Вызов был по ул. Куприна. Суть: глава ОСББ не открывает подвал, ключи только у нее, люди не могут оперативно пойти в укрытие. Долго искали телефон этой женщины, звонили. Потом она неспешно пришла. Человек вообще не понимал ситуации, даже после объяснений. «Там у меня счетчики на 20 тысяч гривень» - говорила она, - я ее открою подвал». Это меня просто убило. Накричал на нее, что по законам военного времени ее следовало бы расстрелять, так как для нее счетчики важнее жизни людей.

   Несколько раз русские перебивали энергоснабжение города. И до сих пор я удивляюсь, как быстро службы оперативно его восстанавливали. 1 или 2 марта я последний раз принял ванну дома с горячей водой. 2 марта стали приходить вызовы на Восточный, что русские перебили газопровод. Специальные службы уже не могли восстановить повреждения, а просто перекрывали районы. Начали поступать вызовы о первых смертях от обстрелов, о самоубийствах. Помню, что первые трупы увидел на Черемушках на входе в какой-то магазин, возможно, ТЦ «Приморье». Тогда еще, в первую неделю войны, следственно-оперативные группы (СОГ) приезжали на смерти для фиксации.

   Со 2 марта в городе не было электричества, начались проблемы со связью, водой, питанием. Мародерство вышло на новые уровни. Начали выносить не только продукты, но и бытовую технику. Поначалу мы пресекали это. И то, только в тех случаях, когда выявляли. Мы били алкоголь, разбивали плазменные экраны, чтоб из-за них не было драк и прочее.

   Обстрелы приближались к моему дому. Мы прятались в коридоре. Дом трясся как картонный. Никогда не забуду события возле моего дома. Первое: это как горел ТЦ «Эпицентр» за АС-2 - громадный густой дым поднимался от него в небо. И второе: это как наши танки ехали в сторону АС-2 в бой. Позже узнал, что уже в самом начале вторжения был какой-то прорыв русских со стороны Никольского, но наши боевые машины его ликвидировали. На то время еще успешно.
В конце февраля пустили бесплатный ж/д состав «Мариуполь-Львов». Я пытался посадить свою семью на него, чтоб вывезти. Ну, как пытался... Дальше разговоров, уговоров дело не шло. Жена наотрез отказалась выезжать без меня. Ничего не действовало. Дети были на ее стороне.

   Стал вопрос: надо вывозить семью в безопасное место. Таких мест было два. Первое - это наш дом молитвы, и второе - наш ППД (пункт постоянной дислокации) - в школе полиции. С этим возникла очередная история. Сначала я отвез жену и детей на ППД. Но многие коллеги мне откровенно не нравились, и я не хотел, чтобы семья была в этой компании. И одним вечером я отвез семью в Дом молитвы. Но, к моему удивлению, он уже был забит до предела. Причем в большинстве не членами нашей церкви. Какие-то цыгане и просто случайные люди, которым братья не смогли отказать в приюте. С нелегким сердцем я оставил там домашних, видя эту общую картину. На утро переговорил с женой. Пришли к выводу, что лучше вернуться на ППД. Вечером, через день, как я их привез, повез их обратно. К тому времени была оборудована вторая комната в подвальном помещении - территория бывшего тира. Нам дали каждому по кровати. Роскошь. Действительно роскошь...

   Дни шли чередом. В первых числах марта нам сказали, что Мариуполь окружен, выехать уже нереально. Я ругал жену, что она не воспользовалась возможностью и не уехала, а теперь нам будет сложнее это сделать. Но она на все мои упреки отвечала одинаково: «Бог нас не оставит, Бог нас сохранит». Надо признать, это было реальным испытанием веры.

   Немного стало спокойнее, что они были все-таки в подвале. У нас даже работала своя столовая. Была электрика от генератора. В сравнении с 99 процентами горожан мы жили практически как в мирное время, не считая тесноты. Это я понял, когда увидел своих знакомых и своего брата. Они были закопченные от костров, уставшие. Мне даже стало стыдно.

Осажденный город   
   Занимались мы уже в основном развозом продовольствия. Основной наш пункт доставки был "Терра Спорт". Там было несколько тысяч беженцев, и он был близко к школе полиции. Но получалось кое-что мне завозить и братьям в Дом молитвы. Там в короткие минуты мы обменивались фразами о сложившейся ситуации. Порадовать мне тогда их было нечем. Обстановка становилась все хуже и хуже.

   С каждым днем стала обрезаться территория, которую мы патрулировали. На левый берег и Кальмиусский район мы уже не заезжали.
Запомнился самый спокойный день войны - 7 марта. Была очень хорошая погода, теплая, солнечная. Я впервые за много дней прогулялся. Не было прилетов. Звучали редкие раскаты где-то вдалеке. Поползли слухи, что вроде бы начались какие-то переговоры по поводу зеленого коридора. Люди самоорганизовывались в колонны и готовы были выезжать. Но уже была информация о том, что несколько таких колон русские уничтожили на выезде из города. Потом у нас была дана команда успокаивать население и не давать разрешение на выезд.

   10 марта попал в плен наш командир батальона с двумя молодыми патрульными. Поехали на бронированном банковском автомобиле на левый берег забирать чьих-то родственников. Там их пленили так называемые дэнээровцы. Как потом оказалось, нелепо, почти случайно. Плохо вооруженные (одними винтовками), без касок и бронежилетов подошли к машине, когда она стояла, и пленили моих коллег.

   Целых служебных машин с каждым днем становилось все меньше. Некоторые были с клеенкой вместо стекол. Прилеты были все ближе, попадания чаще. Наши коллеги, которые жили на 2-х и 3-х этажах в школе полиции вынуждены были переместиться к нам в подвал.

   С 11 марта мы уже никуда не выезжали. Город бомбили нещадно и постоянно. И те, кто остался до этого дня, были в подвале безвылазно.
Я стал писать стихи и вести мини дневник. К сожалению, поздновато. Писал один стих на русском, второй - на украинском.

   12 марта чуть не погиб под авиаударом. Прозвучал взрыв, пол под нами зашатался, но мы, слава Богу, уцелели - ни царапинки. Но, к сожалению, не все. Бомба упала в район столовой, там было несколько человек. Некоторых засыпало обломками (их освободили), а один был ранен в колено. То, как я его нес с коллегами, я запомнил на всю жизнь. Надо было вынести его из здания, донести до эвакуационной машины метров 100-150. Но это было открытая местность. И я понимал, что мы как открытая мишень. Но Господь сохранил.

Божья милость
14 марта я сидел в подвале на лавке у стены коридора. Сидел со своим коллегой и многолетним напарником Иваном. Мимо меня проходит жена с младшим сыном Никитой. Я спрашиваю:
- Вы куда?
Отвечают:
- В туалет!
Киваю: хорошо. Продолжаю беседу с Иваном. И вдруг очень громкий взрыв справа от меня метрах в 6-7. Шум. Пыль. Суматоха. Крики. В ушах звон. Но не контузия. Я все понимаю, все слышу. Произошло это секунд через 30, как прошли мои домашние. Я несусь в ту сторону. Вход завален. Стрелял танк. Вынесло передние двери здания. На первый этаж отсюда не попасть. Слышу крики: «Погибли двое гражданских!» У меня все оборвалось внутри. Я побежал через подвал в обход. Пытаюсь звать своих по имени, кричать. Но резко пропадает голос, и я не кричу, а шепчу: «Руфина, Никита…» И вдруг слышу голос жены: «Мы живы, все в порядке!» Как будто огромная гора упала с плеч. Пожалуй, это были первые слезы с начала вторжения. Так Бог в который раз спас моих родных. Обычно она заводила сынишку в туалет, а сама ждала. Но на этот раз людей было много, она зашла с ним вместе. И за дверью услышала грохот. Две мои коллеги, девушки, были легко ранены осколками возле этого туалета. А погибли двое моих коллег, молодых парней. Одному было 27 лет, второму еще меньше – 24 года...
После этого случая мы поняли, что россияне не просто близко, а в непосредственной близости. Стреляли со стороны бульвара Шевченко, то есть русские находились в нескольких сотнях метров от нас. Ребят похоронили во время небольшого затишья перед центральным входом в школу полиции...
С этого дня мы уже ждали пленения. Но все равно как-то мозг отказывался воспринимать это реально. До конца не верилось, что это с нами происходит.
14-15 марта стали бить по школе полиции практически в упор. Плиты потолка содрогались.

Оккупация и выезд
   В середине дня 15 марта водрузилась тишина. Прямо так неожиданно, когда не бомбят, как будто чего-то не хватает. Тишина прямо резала уши. Вдруг забегает в наш сектор подвала молодой, высокий патрульный (по-моему, даже курсант) и говорит: «Они здесь!» Я спрашиваю: «Откуда ты знаешь?» Он: «Они зашли, кинули в меня свето-шумовую гранату, но я увернулся и убежал». Вот тут меня пронизал какой-то животный страх. Неконтролируемый, такой холодный и неприятный, от головы до пят. Мы, не сговариваясь, интуитивно стали пятиться к задней стене, дальней от входа. Так мы просидели несколько минут. Послышались шаги. Стук в двери. Затем голос, азиатский, тянущийся с долгими гласными:
- Тууут ктооо-нибууудь ееесть?
- Есть!
- Ооруужиие еесть?
- Нет!
- Я заахоожуу!
- Заходи!
   Вошел невысокий, коренастый военный с раскосыми глазами. Национальность, разумеется, не спрашивал, но почему-то подумал, что это бурят. Если бы не узкие глаза и не российский шеврон, то можно было подумать, что это боец «Азова», настолько у него было классное обмундирование и раскладка. Скорее всего, это были ЧВКшники. Обменялись несколькими фразами с ним. К моему удивлению, у него в голосе и поведении не было агрессии. Он вышел по рации на их старшего с позывным «Булат», доложил ему, что нашел гражданских в подвале. На это Булат ему сказал, чтоб он нас выводил наверх. Этот боец еще раз повторил: «Булат, Булат, это гражданские, они не вооружены». На что старший с матерной бранью дал ему понять, чтоб немедля выполнял приказ. Мы стали выходить наверх, на первый этаж. Там стояли несколько боевых бурятов, они прятались за колоннами в холле. За стенами школы полиции во всю слышались бои. Булат стал перед нами и сказал, что сейчас мы колонной пойдем по зеленому коридору в сторону ТЦ «Метро». Люди стали возмущаться, мол, как же так, там же стреляют, мы погибнем. Нас стали поторапливать. Вышли на улицу. И тут я вспоминаю, что у меня в кармане остался ключ от наручников, а в телефоне я не удалил два стихотворения о войне. Я шепнул об этом своей супруге, она меня закрыла, чтоб не было видно моих манипуляций. Я почистил телефон и незаметно выбросил ключик на землю. Я оглянулся и увидел страшную картину: дом напротив нашего здания был почти полностью выгоревший. Я думаю, что эта девятиэтажка спасала нас от бо‌льших неприятностей, ведь прилеты были с западной стороны, а она стояла во всю длину с юга на север по проспекту Строителей. Шум пуль, разрывов создавало жуткое впечатление, как будто это было все не по-настоящему, а съемки кино. Мы услышали, как ругались буряты, что украинский снайпер работает в этом квадрате и уже уничтожил пятерых оккупантов. Стало понятно, что мы выступали живым щитом. Военные не вышли вслед за нами, а прятались за колоннами или стенами. Тут наши женщины смекнули и стали причитать, плакать и кричать, что нас гонят на верную смерть. Один из немногих оставшихся командиров предложил Булату, чтоб мы переночевали ночь здесь, а утром пойдем уже по коридору. Нехотя тот согласился. И мы пошли назад в свои кубрики. Немного успокоились. Нас не расстреляли, хотя могли бы. Война все списала бы. И никто бы нас не искал. Переночевали.

    Утром заходит тот вчерашний боец и говорит фразу, после которой у меня прошел холодок по спине:"Женщины поднимаются наверх, мужчины остаются здесь!"
Признаюсь, я подумал, что это конец. Разумеется, не хотелось умирать, но еще больше в тот момент не хотелось умереть как-то позорно, чтоб моим родным или коллегам было стыдно за меня, за мое поведение. Больше нам ничего не объяснили, и мы стали ждать. Прошло несколько минут, и я решился выйти из нашего тира, разведать обстановку. Тут я увидел бегущего по коридору одного из командиров. Я спросил, куда он бежит. Он ответил, что его уже проверили и он собирается выходить. Я тоже пошел наверх, не дождавшись приглашения. А там, на первом этаже, в холле вовсю работал «коридор позора». По левую стороны стоял вышеупомянутый Булат, по правую, судя по говору, мужчина из Донбасса. Надо было снять одежду до пояса и пройти возле кого-то из них и покрутиться, показав, что нет татуировок и синяков от прикладов. Вот этот второй, «земляк» был очень грубый, дерзкий, отпускал неприличные фразы, унижая людей. Придирался к каждой наколке, даже самой невинной. В который раз я прославил Бога, что никогда не страдал подобным и мое тело чисто от всяких надписей. Потому я прошел «коридор позора» быстро и безболезненно. На улице меня ждала моя семья. Во дворе тут же стояли вооруженные люди. Между ними снова шел разговор о еще двух убитых оккупантах нашим снайпером. Булат приказал вынести белые простыни. После того кто-то вынес простыни, оккупанты сказали нарвать из простыней полос и повязать на правое колено и левый локоть. После чего Булат сказал, что сейчас все пойдут в сторону «Метро». Я понимал, что в лучшем стороне это дорога в один конец, а у меня дома была мать.

   Я подошел к Булату и попросил у него разрешения сходить домой проведать мать и показал на его карте, в каком районе она живет. Он разрешил. И мы вчетвером пошли в сторону своего дома. Дорога была не из приятных. Вид был очень печальный: сгоревшие дома, разбитая инфраструктура, деревья без веток и прочее. Мы перешли через дорогу и пошли через дворы. Во дворе одного Г-образного дома стояли спрятанные два российских танка. И когда мы проходили мимо, нас окрикнул русский солдат. Мы остановились. Он стал нас упрекать и угрожать, зачем мы ведём видеосъемку. Я ответил, что мы ничего не снимали, а идем домой. Оказалось, это мой старший сын снимал на телефон во время ходьбы. Слава Богу, все обошлось. Он удалил видео, проверил телефон и нас отпустили. Мы дошли до нашего дома. Последний раз я его видел 9 марта. Правая половина, 3-й и 4-й подъезды выгорели, 1-й и 2-й относительно уцелели. Я жил в первом. Быстро поднялись. Между первым и вторым этажом вместе с другими жителями стояла моя мать. Со здоровьем последние годы у нее было не очень. И я понимал, что она не переживет переход на «Метро». Да она и сама не захотела уходить. Я дал ей лекарств, которые успел до захвата взять у нашего медика, и продуктов. Воду, напитков, соков я навозил ранее. Поэтому по поводу голода я не переживал. Ей хватит надолго. Мы взяли самое необходимое: деньги, немного еды и сменное нижнее белье детям и себе. Все уместилось в двух рюкзаках и продуктовой сумке. Поцеловав мать, мы двинулись в путь. Я очень боялся не догнать своих. Мы шли по улице Зелинского. Вздрагивали при каждом взрыве, свисте пуль. Дошли до 22-й пожарной части, которая находилась на перекрестке Зелинского/Митрополитской. Там уже было спокойнее и потише. Шли через дворы. На уцелевших домах возле каждого подъезда стояли дэнээровцы. Было очень много русских солдат и техники. И это очень угнетало. С Божьей помощью мы дошли до «Метро». Там я встретил своих коллег и облегченно выдохнул. Со своими как-то морально было легче. Когда мы проходили через блокпост, нас снова обыскали, забрали документы, но затем отдали. Мы увидели, что в нескольких сотнях метров от блокпоста остановился автобус на бывшей заправке. Пошли в ту сторону. Там стоял большой серый автобус с нарисованной большой буквой «Z» на боку. Водитель был молодой парень. Я спросил, можно ли зайти и куда он едет. Он ответил, что, конечно, можно, а едет он в Володарское (Никольское). Мы зашли в автобус, заняли свободные места. Тут пришло осознание того, что Господь нас вывел из ада. Через несколько минут мы поехали в Никольское.
Это было утро 16 марта 2022 года...

 

Антон РЕУЦКИЙ,
Инспектор патрульной полиции в Донецкой области.
Мариупольская Центральная церковь.